redstar.ru

A+ A A-

«Мы всё равно русские, где бы мы ни жили»

Оцените материал
(12 голосов)

Художественная литература не может стоять в стороне от осмысления истории нашей страны, считает писатель Елена Котова

Сегодня это трудно себе представить, но сто лет назад в такие же жаркие дни августа Россию и всю Европу обжигали не только горячие солнечные лучи... На огромных пространствах земля содрогалась от артиллерийских залпов, небо застилали пороховые тучи и гарь, а кровь погибших и раненых орошала бесконечные траншеи и неубранные поля... Уже год шла невиданная бойня – Первая мировая война.
К её столетию появились исторические работы и научные статьи, опубликованы новые документы. Не осталась в стороне от этой вехи  и художественная литература. События тех далёких лет нашли отражение в романе российского писателя Елены Котовой «Период полураспада».

28-10-08-15– Елена, откуда вы черпали сведения о событиях в общем-то вековой давности?
– «Период полураспада» – очень личная книга. Это один век моей семьи. Моей. Я не ставила  целью вписывать её в какой-то исторический контекст и не сидела месяцами в архивах. Рассказы и воспоминания родственников, семейные легенды и анекдоты, мои собственные наблюдения и впечатления – из всего этого сложился роман. И, конечно, осмысление истории нашей страны.   
–  Он совсем не похож на ваши предыдущие три книги, своего рода российская «Сага о Форсайтах»...
– Для меня «Период полураспада» – прежде всего самое лучшее и самое серьёзное из того, что я написала до сих пор. Я долго к нему шла. Сначала зародилось смутное беспокойство: как не забыть, что было,  как сохранить в памяти жизнь предков. А внешним толчком стал разговор с сыном на Лонг-Айленде, тот самый, с которого роман начинается.
Первый подход сделала ещё в 2012 году  одновременно с  работой над триллером «Третье яблоко Ньютона» о своих злоключениях в банковской сфере. Та книга шла легко и гладко, а эта никак не давалась. Не хотела превращаться из житейской летописи в художественное полотно. Именно полотно. Глубоко личная, сокровенная, даже  обнажённая житейская правда об одной семье, вроде бы не сильно отличной от многих других семей, в конце концов сложилась в чём-то историческое и даже философское повествование о веке минувшем, о всех нас и о нашей стране.
Так пишут и говорят мне на встречах читатели, которые, как и я, испытывают боль за свою страну, вечно раскалывающую жизнь своих граждан на «до» и «после». И мои герои любят, страдают, взлетают вверх и падают вниз, но даже на другом берегу Атлантики, куда занесло мальчиков пятого поколения, они не свободны от своей страны. Россия никого и никогда не отпустит от себя насовсем и навсегда. Мы всё равно русские, где бы мы ни жили. Поэтому мои герои понимают: даже их будущие дети должны помнить, что они не только американцы. Не зная и не понимая, откуда ты, невозможно дать ответ на вопрос «Куда идти?».
– И всё-таки, кто из родственников того времени воевал на фронтах Первой мировой?
– Буквально с первых дней начала войны с Германией на фронт отправился Николай Васильевич Чурбаков, муж одной из сестёр моей бабушки. Он был врачом и сразу решил, что его долг – оперировать раненых. Жаль, что  фронтовая  часть его воспоминаний  в  преданиях родных  не сохранилась. Не исключаю, что и Николай Васильевич сам старался забыть об ужасах войны. Приведу всего лишь один образ, который не мог не отметить гуру отечественного литературоведения Лев Аннинский. Барышни-гимназистки – мои бабушки – провожают в военное училище своего брата.  Брат – флейтист. Барышни шутят, стараясь не расплакаться, что флейт в военных оркестрах не жалуют. «На трубе сыграю», –  смеётся брат в ответ и вскакивает на подножку вагона.  
– И что же потом стало с доктором Чурбаковымы?
– После революции был мобилизован большевиками, лечил красноармейцев, потом работал врачом на Тамбовщине, в Кирсанове.
– А как семья отнеслась к  революции?
– Неоднозначно, простите за дурацкое слово. Одна из сестёр второго поколения, Ольга Кушенская, бескомпромиссно осуждала большевистский переворот. Другие просто пережидали и вздыхали. Третьи поддержали. Вспоминали, что достаточно известного большевика Подбельского даже их папа Степан Ефимыч, предводитель тамбовского дворянства, прятал у себя в доме, а его сестра Лидия сама якшалась с революционерами и была арестована за хранение нелегальной  большевицкой газеты «Искра». Говорили, что идея равенства людей по большому счёту справедлива, каждый человек имеет право пользоваться плодами своего труда.
Но в общем и целом примирились с ситуацией и просто старались жить. Про Чурбакова я уже упоминала. А брат Костя, химик, стал довольно известным деятелем в наркомате Серго Орджоникидзе и главной опорой семьи после её переезда в Москву. А сёстры играли на своих музыкальных инструментах и выходили замуж. Растили детей, радовались их успехам…
– Сейчас споров много, как русскому народу жилось при последнем царе, Николае II: одни говорят –  замечательно, другие – наоборот.
– Точно, что не замечательно. От хорошей жизни революций не устраивают, реки крови не льют и миллионы людей жизни не лишают.


Военные тяготы, материальные лишения, социальную несправедливость никакой народ не в состоянии терпеть вечно. Когда-то всё взрывается жутким и беспощадным бунтом


 


30-10-08-15– Некоторые историки считают, что к 1917 году Российская империя приспособилась к военным реалиям и дело шло к победе. Откуда тогда революция – одна, вторая, откуда кровопролитная братоубийственная война и такое ожесточение в народе?
– Не моё дело отбивать у историков хлеб по части объяс­нения причин трагических и повлиявших на весь мир событий начала ХХ века. Ясно, что военные тяготы,  материальные лишения,  социальную несправедливость никакой народ не в состоянии терпеть вечно. Когда-то всё взрывается  жутким и беспощадным бунтом. Но даже и в этом случае насчёт ожесточения народа тоже всё не так примитивно. Где-то изначально, как описывал Иван Бунин в «Окаянных днях»,  мужики пошли громить и грабить господские усадьбы, поднимая на вилы и господ, и их детей, а где-то поначалу это не проявлялось в таких ужасных формах.
В нашем случае год или полтора тётушкам-помещицам  Оголиным помогали выживать бывшие дворовые люди: пока у самих было, приносили в имение яйца, солёные огурцы, молоко... Другое дело, что постепенно ожесточение было как бы узаконено новой властью. Христианское «не убий» заменили голым и бесчеловечным принципом «смерть контрреволюции», насилие и убийства в виде расстрелов потенциальных противников новой власти, определяемых исключительно социальной принадлежностью, стали нормой. Из бутылки был выпущен страшный джинн, который много чего натворил...
– Вы упомянули Бунина. А каково ваше восприятие Булгакова как писателя? Я имею в виду его прозу о революционном периоде и Гражданской войне.  
–  В Михаиле Афанасьевиче, я думаю, в те годы сильно  сказалась его первая профессия – врача. Его проза тех лет – это скорее попытки понять происходящее, поставить социальный  диагноз, что и было сделано в «Собачьем сердце»: торжество  шариковых при поддержке и с участием швондеров –  это торжество невежества и антигуманизма. Но и прежняя дворянская элита, по мнению Булгакова, тоже оказалась не на высоте вызовов времени – читайте «Белую гвардию» и «Бег». Отсюда и двойственность: «И скучно, и грустно, и некому руку подать...»
–  Вероятно, с допущениями  можно считать, что Булгаков с позиции интеллигенции наиболее адекватно воспроизвёл то время.
–  Вот именно, что с допущениями. Мне как-то не приходит в голову один писатель или два-три произведения, которые адекватно могли бы воспроизвести то сложное, бурное и противоречивое, простите за набор избитых истин, время... В чём-то вполне адекватен был молоденький Фадеев с его «Разгромом» и героем-интеллигентом Мечиком или Всеволод Иванов в сборнике рассказов «Тайное тайных».
–  Но, может, Михаилу Шолохову удалось это сделать с позиции простого народа?
– Не знаю. Но даже коллизии в этом глубоком  романе – я имею в виду «Тихий Дон» –  нельзя упрощать до «позиции простого народа». Когда   человеку надо делать выбор, это сложно для любого, к какому бы социальному слою он ни принадлежал. Это очень трудно: и для крестьянина, и для утончённого интеллигента. Это чревато конфликтами, житейскими драмами, потерями друзей, родных и близких, не всегда предсказуемыми рисками...
Поэтому так мучается и мечется Григорий Мелехов: к какой стороне ни примкни, потерь, утрат, разочарований не избежать.  Поэтому люди в массе безмолвно, не признаваясь даже самим себе,  склоняются к примирению с выбором, который за них и вместо них делают другие. Была церковь – ходили, слушали проповеди:  «не убий», «не укради», «не пожелай добра чужого». Пришла партия и советская власть, оказалось, можно всё,  если, конечно, для революции. Что же удивляться, что в 1930-е годы в палачах и охранниках лагерей недостатка не было. Так мы и поплыли в новую историю.
–  Из Гражданской войны наше общество вышло расколотым. Коллективизация добавила озлобления. Когда же наступила некоторая консолидация? В Великую Отечественную?
– Это уже совсем новая тема. И слишком значимая для нашей страны, нашего народа. И для меня лично. Давайте прервёмся… И начнём в следующий раз именно с этого вопроса.

 

Другие материалы в этой категории: « Место встречи – Фрунзенская набережная

Оставить комментарий

Поля, обозначенные звездочкой (*) обязательны для заполнения

Апрель - 2017

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2
3 4 5 6 7 8 9
10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23
24 25 26 27 28 29 30

Май - 2017

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
28 30 31
«Красная звезда» © 1924-2017. Полное или частичное воспроизведение материалов сервера без ссылки и упоминания имени автора запрещено и является нарушением российского и международного законодательства.

Логин или Регистрация

Авторизация

Регистрация

Вы зарегистрированы!
или Отмена
Яндекс.Метрика